Эссе к роману «Имя сему» · 5 минут чтения

То, чего нет в протоколе

У документа есть границы. В нём можно указать время, состояние человека, слова, произнесённые при свидетелях. Можно записать отсутствие ответа, поставить подпись и дату. Но однажды возникает вопрос, для которого на бланке нет графы: что именно произошло между двумя людьми, если ни один из них не способен — или не хочет — об этом рассказать?

Когда я начинала «Имя сему», мне не хватало даже языка, которым следовало описывать происходящее. Я не знала, как устроен обычный протокольный лист, какие сведения он должен содержать, что означают профессиональные термины и почему в одной ситуации уместна одна формулировка, а в другой — совсем иная. Мне приходилось одновременно обращаться к нескольким источникам, возвращаться к определениям, проверять последовательность действий, разбираться в мелочах, которые читатель, вероятно, не заметит.

Их незаметность была отчасти целью. Когда в книге появляется медицинская запись, она не должна демонстрировать, сколько времени потратил на неё автор. Она должна принадлежать миру романа. Для этого недостаточно выучить несколько убедительно звучащих слов. Нужно понять, зачем существует сам документ: что он обязан зафиксировать, что вправе предположить и о чём должен промолчать.

В романе молодой психиатр Андрей Карцев приезжает в институт на Белом море, занимающий здания бывшего монастыря. Ему достаётся архив прежнего главного врача. Среди прочих бумаг — история болезни женщины, годами находящейся в учреждении. Карцев начинает с официальных записей, потому что привык доверять установленному порядку: сначала осмотр, затем анамнез, назначения, заключения. Этот порядок разумен. Но он не обещает понимания.

В одном из ранних протоколов о пациентке сказано: «Контакту недоступна». В личной тетради врач, который наблюдал её позднее, возвращается к графе «контакт» и спорит с прочерком, оставленным другим специалистом. Он пишет: «Она присутствовала». Ему самому трудно объяснить, на каком основании он это утверждает.

Мне важен здесь не спор о том, как правильнее заполнить бланк. Важно, что оба описания возникают из попытки быть точным. Одно фиксирует наблюдаемую недоступность контакта. Другое — присутствие человека, не сводимое к возможности ответить на вопрос. Между ними нет простой формулы, которая всё примирит.

Официальная запись не обязана содержать всё, что почувствовал наблюдающий. Личная тетрадь позволяет ему сказать больше, но не делает его слова окончательной истиной. Именно поэтому архив в романе постепенно разрастается. Рядом с протоколами оказываются дневники, письма, выписки, заметки на полях. У каждого свидетельства — своя задача, своя степень достоверности и свои умолчания.

Я строила повествование так, чтобы читатель не оказался над этой системой, будто ему заранее известно, как всё было на самом деле. Перед ним чужая рукопись. Внутри неё — работа с чужими дневниками. Внутри дневников — попытки прочитать тетради другого человека. Каждый смотрит со своего места. Каждый что-то замечает и чего-то не видит. И даже добросовестность не освобождает от ошибки.

Во время работы мне всё чаще приходилось думать не о том, как назвать обнаруженное, а о том, какое право даёт само обнаружение. Если свидетельства расходятся, достаточно ли расположить их в убедительном порядке, чтобы получилась правда? Если человек молчит, не совершаем ли мы насилия над его жизнью, когда поспешно переводим молчание на собственный язык?

В «Имени сему» молчание не означает пустоты. Иногда оно нарушается словом, и тогда это слово меняет гораздо больше, чем могла бы изменить длинная исповедь. Иногда остаётся только движение руки, взгляд, повторяющийся путь вдоль стены. Всё это можно заметить и записать. Гораздо труднее удержаться от желания сразу объяснить, что замеченное означает.

Есть в романе и другая особенность речи: героиня порой говорит или пишет о себе в мужском роде. Для врача такая перемена может стать предметом профессионального наблюдения. Для читателя она постепенно превращается в вопрос о том, кто произносит «я» и какую память это «я» несёт. Я не хотела, чтобы готовый термин заранее закрывал этот вопрос. Назвать явление ещё не значит понять человека.

Наверное, поэтому Север оказался для этой истории необходим не как декорация. В монастырском корпусе рядом существуют каменные своды и поздние перегородки, один век проступает сквозь другой. Ветер заставляет звучать пустую звонницу. На карте можно обозначить берег и дорогу, но нельзя нанести на неё всё, что место удерживает в человеческой памяти. Пространство тоже хранит свидетельства, не превращая их в объяснение.

Я долго училась языку, призванному различать, описывать и упорядочивать. И всё яснее понимала, что роман не должен присваивать себе уверенность, которой нет у его героев. Точность нужна не для того, чтобы объявить последнее слово. Иногда она нужна как раз для того, чтобы честно обозначить предел собственного знания.

В начале работы мне казалось, что главной трудностью будет написать документы так, чтобы им можно было поверить. Со временем возникла другая: как не позволить этим документам заслонить человеческую историю, ради которой они понадобились. Историю связи, утраты, памяти и боли, для которой привычных обозначений может оказаться недостаточно.

Название «Имя сему» выросло из того же противоречия. Мы ищем слово, потому что без него трудно приблизиться к пережитому. Но слово может оказаться уже того, что пытается вместить. И когда такое слово найдено, вопрос не всегда исчезает.

В первый день работы с архивом Карцев видит шесть коробок, внесённых в опись. Выше, на полке, лежат две папки, которых в описи нет. Для меня важна эта простая разница: между тем, что учтено, и тем, что существует. Не всякую тайну нужно разгадать, чтобы признать её присутствие.

Я написала «Имя сему» не для того, чтобы противопоставить чувство фактам. Без фактов эта книга не состоялась бы. Но и свести её к ним было бы невозможно. Мне хотелось сохранить пространство, в котором человек остаётся больше любого свидетельства о нём — даже самого подробного, добросовестного и точного.

Катерина Калиманова · октябрь 2026

Роман

Бывший монастырь на Белом море, архив погибшего главврача и пациентка, которая восемнадцать лет молчит.