В моём блокноте есть строчка: «перенос могил по заявлениям в 1958 году; сроки». Рядом стрелка — «историк».
Это вопрос для нового романа. Деревню, о которой я пишу, отдали воде. Дом можно раскатать по брёвнам и увезти. Кладбище само не переедет. Кто-то должен прийти, написать заявление и забрать своих. А к тем, за кем не пришли, вода приходит тоже.
Ответа у меня пока нет. Есть только эта строчка — и ноябрь за окном.
Ноябрь вообще начинается с мёртвых. В ночь на первое ноября кельты праздновали Самайн и верили, что умершие возвращаются к своим порогам. В западной церкви первое ноября — День всех святых, второе — день поминовения усопших. У нас — Дмитриевская родительская суббота, в этом году седьмого ноября: по преданию, её установил Дмитрий Донской в память о павших на Куликовом поле.
Почти везде, где есть осень, есть этот обычай: проводить год — и вспомнить тех, кто его не дожил.
В октябре я научилась любить осень за то, что она каждый день другая. Ноябрь другой иначе. Он ничего не меняет — он снимает. Листья, свет, краски, долгие вечера на улице. Остаётся то, что было под ними всё лето: голые ветки, тёмная вода, земля. И в этой открытости вдруг становится видно, кого с нами нет.
Мне кажется, поэтому северная готика — не про призраков. Она про то, что мёртвые не уходят из мест и из людей. Дом в «Пепле и вереске» помнит каждую, что ходила к его окну: «Три шага к окну. Три шага обратно». «Грумант» начинается словами «Земля помнит всё».
И ещё — о том, что помнить можно по-разному. Можно прийти с заявлением и забрать. Можно оставить на месте и приезжать к воде. Можно не приезжать вовсе — и всё равно каждый ноябрь чувствовать, что кто-то стоит за плечом.
Ноябрь не просит грустить. Он просто даёт время. Месяц, когда рано темнеет, — чтобы зажечь лампу и вспомнить по имени.
Катерина Калиманова · ноябрь 2026